Действительности нет

и никогда не будет.

Нам виртуальный бред

несут такие люди,

что Боже сохрани

поверить в эту ересь!

От лживой болтовни

привычно сводит челюсть.

Действительность постичь

не стоит и пытаться,

когда стоишь опричь

от политинформаций,

которыми полны

пространства и эфиры.

Действительность страны –

чины и конвоиры

СТРАННЫЙ ГОРОД

Почему-то всё чаще замечаю утрами,

как, вселяя смятенье в мой кровный покой,

странный город к оконной обшарпанной раме

прислоняется сизой небритой щекой.

Странный город, зачем ты стоишь и бормочешь,

оттопырив балкона дырявый карман?

Может, чью-нибудь душу разжалобить хочешь

или попросту выклянчить рупь на стакан?

В самом деле, - мы с детства с тобою дружили,

только нынче навряд ли тебе помогу,

потому что теперь я, как честный дружинник,

чистоту и порядок в душе берегу.

Посмотри, как я дико тверёз и опрятен,

как берёзово свеж, словно юный спортсмен.

Посмотри, как мои тёмно-русые пряди

треплет розовый ветер больших перемен.

Посмотри, как уверенно сдвинуты брови

в час, когда по щетине душевных невзгод

я привычно скольжу, остроумный до крови,

как столичное лезвие фирмы “Восход”.

Посмотри, уже солнце встаёт, успокойся,

вот уже и заря полоснула во мгле.

Что стоишь? Уходи ради Бога, умойся.

Видишь, ночь запеклась у тебя на стекле.

                         Александр Вулых

Февраль устал.

Пора на плаху вести слова

и на разрыв,

словно взволнованная сваха,

внедрять чужой императив в сознание.

Свеча горела на перепачканном столе.

Чернила высохли.

Сто лет с тех пор прошло.

Но то и дело нас настигали феврали

и сладко врали про шесть гривен…

Я, спутав Еву и Лилит,

стал имманентно примитивен.

И тощий перестук колёс

нас не догонит по брусчатке

и не потребует всерьёз…

Возможно, дело – в опечатке.

*  *  *

...Февральской вьюги вражеский визит -

как Белла на бегу произнесла бы -

в моё окно... что было бы неслабо.

Скажу и я (ввиду особой злобы - 

без лишних слов): действительно, сквозит.

Скажу ещё: достало вороньё,

как никогда орущее снаружи,

что, мол, уже не выветрится, друже,

в шатрах моей альвеолярной дрожи 

мудрёное венерино враньё,

хотя в груди, в её бездонных недрах -

скажу тебе, пасуя в полный рост -

и буйствует вовсю, дражайший недруг,

что твой Орфей, играющий на нервах,

всё тот же ветер (видимо - норд-ост).

                     Полина Иванова

*  *  *

 Когда-нибудь...

 Может быть...

 Как хорошо,

 что мы избежали осенних огней

неопределённых понятий.    

Смешон и зыбок их смысл.    

А сентябрь все сильней вторгается в сердце.

И падает лист бумаги,                                     

в которой соцветия букв завяли.

А воздух так сумрачно мглист,

что день захлебнувшись растаял...

И вдруг!

Но нет – ничего не случилось

и дождь лениво течет по моим зеркалам,

где ты по свинцовому небу идёшь –

и руки летящие...

Напополам,

                      в осколки,

в стеклянную мелкую пыль я сны разобью.

А сегодня – среда.

Мне тридцать.

И медленный автомобиль

нас снова несет неизвестно куда -

где волны и ветер.

Сентябрь.

Я боюсь ночей однозначно похожих на "нет".

Когда-нибудь может быть остановлюсь

и приобрету лотерейный билет.

                                    *  *  *

Он под Гончими Псами летит, словно во поле волк, -

долгий призрак, гонимый укушенной насмерть державой.

Бьют жестянки подков - Святополк, Святополк, Святополк -

по серебряной с чернью весне да по осени ржавой.

Двух отцов непутёвый, от блуда заблудевший сын,

Потьмы князь без престола, в отечестве - братоубийца,

там, где вышли Карпаты к столу азиатских равнин, -

пустит ночь под крыло, как большая двуглавая птица.

Или полднем морозным белесую ленту дорог

он наложит на узкую полосу низкого неба,

развернёт - вдоль по зимнику - флагами двух берегов

и подпачкает смешанной кровью Бориса и Глеба.

И не этой ли красною жижей зрачком налитым

никуда неприкаянный он, ниоткуда не званный,

вдруг провидит татарскую лютость в родстве Калиты

и опричную гордость падучей безумца Ивана.

Бьётся сердце в груди, словно в бредне холодный осётр,

там, где рек кутерьма и бессрочна тюрьма небосвода.

И, на круп осадив, будто вместе он с пащенком, Пётр

давит медную желчь из покуда незрячего года.

А ещё - это Павловский ополоумевший полк

заведёт скакунов - ни присяги, ни брата, ни стяга, -

только долгий галоп - Святополк, Святополк, Святополк -

вечный призрак, летящий по бледному следу Варяга.

Да старик, крестьянин, на какой-нибудь к дому версте

завернув на большак, пошатнётся - ни мёртвый, ни пьяный,

и, полжизни убогой едва ли пребыв во Христе,

тычет в князя перстом и крестится, шепча: окаянный!

                                                   Виктор Санчук

Микропроцессор,

встроенный в меня,

меняет восприятие процесса

преображенья звуков и огня

в бездомные слова.

Какая месса?

Какой Париж?

В раскрытое окно

сквозь линзу искривлённого пространства

поглядывает вечность.

Гугенот убит католиком.

Какое постоянство –

из века в век настойчиво искать

смертельные забавы на пленэре,

в термитниках панельных,

на панели…

И путать детский запах карамели

с пороховою гарью лепестка

голографической ромашки.

Любит – не…

Уже не важно – 

жизнь переиначив,

микропроцессор прорастёт во мне –

и ужаснётся вечность.

И заплачет.

           ПОРТ-САИД

Журавли улетят в Порт-Саид,

жить на юге положено птице,

ну, а мне, как вседа, предстоит

провести эту зиму в столице,

покоряясь простой судьбе,

проплутать по Москве огромной.

Ну, а что предстоит тебе,

извини за вопрос нескромный...

Журавли улетят в Порт-Саид,

ничего, что длинна дорога,

а на Чудовке церковь стоит,

в неё старушки тревожат Бога.

Я дорогу к тебе найду,

и, трезвее трезвого втрое,

я к ногам твоим упаду,

поцелуями руки покрою.

Не нужны мне чужие края,

не гляди отстранённо и чуждо,

мне нужна только дружба твоя,

а, быть может, не только дружба.

Я к ногам твоим упаду,

а потом возвратятся птицы,

и написанное на роду

обязательно совершится.

Пусть вдали от моей земли

плещет крыльями Дева-Обида,

сизогрудые журавли

возвратятся из Порт-Саида.

            Александр Големба

РАВНОДЕНСТВИЕ

Хотел бы я, благосклонный читатель,

чтобы тебе пришлось 23 сентября

быть на дороге в Дрезден.

                                                          Гофман

Таблетками собьют температуру,

И разведённым уксусом протрут

Прозрачную влажнеющую шкуру,

И тёплый чай из кухни принесут.

Какая слабость после аспирина,

Как одеяло тяжело лежит.

И женский голос равномерно, длинно,

Наверное по книге, говорит:

«Два раза в год близ дрезденской дороги

даётся власть двойному колдовству.

Твоя колдунья слуг четвероногих

отправит собирать разрыв-траву.

Горит огонь в известном тайном месте,

Шипят в воде ребячьи потроха,

Счастливой глупой будущей невесте

Сегодня будут делать жениха…».

Не надо музыки! читай больному сказки.

Открой все окна, выключи цветы.

Я слишком слаб сейчас! не надо ласки,

Я полуслеп – не надо красоты.

Твои слова звучат как заклинанье.

Я после жара, я в полубреду.

Воспоминанье и повествованье

Никак по сторонам не разведу.

«… Над чёрным шевелящимся отваром

слепое бормотанье началось.

И, затянувшись драгоценным паром,

Колдунья в чан бросает клок волос.

Увидев странный сон, приворожённый

Проснулся в близлежащем городке,

Он тоже слышит где-то приглушённый

Старухин голос где-то вдалеке…».

Когда в гриппозной носоглотке марта

И в нервном ветерочке сентября

Я засыпаю в духоте плацкарта

И просыпаюсь снова у себя –

Колдуй же, пой же над моей кроватью,

Над влажной взвесью затяжных ангин –

Я подчиняюсь вашему заклятью –

Я твой навек – из Дрездена в Берлин.

*  *  *  

К чему лесам твоя хвала?

К чему анафема болотам?

Что толку бить в колокола

и надрываться, дуя в трубы?

Прямая речь глаголом жгла,

когда сдирали позолоту

и на весах добра и зла

качались души и дела,

невинные и душегубы.

Любовь не терпит громких фраз.

Гекуба - что она для вас:

И что вы сами - для Гекубы?

Любовь не терпит громких фраз

и невозможна напоказ.

Не заговаривайте зубы.

Александр Ревич

* * *

Краткий миг - щелчок затвора.

Ничего уже не жалко -

Взгляд холодный репортера

Погружается в зеркалку.

Шестеренок тихий скрежет -

Неопасное увечье -

Фотография отрежет

Голову ему по плечи.

Хоть на стену, хоть в газету,

В рыжую обложку "Дело",

Побредет лицо по свету,

Отлученное от тела.

Осень. Дым. Листва танцует

Многогранными дворами,

По плечам башка тоскует

Неподвижными шарами.

Все мы верим, как солдаты,

В вероятность возвращенья.

Все, разъятое когда-то,

Жадно ждет соединенья.

Где-то что-то есть такое -

Где рычат, как леопарды,

Груди, чрева, все другое,

Не вместившееся в кадры.

Парит бессмысленная чайка,

крылом почти касаясь моря,

и солнце движется случайно,

чтоб догореть на косогоре.

А я на берегу в тельняшке,

весь из себя морской и флотский,

гадаю скупо на рюмашке,

любви вкусить надеясь плотской.

Но увольнение на берег

опять неумолимо тает,

а девушкам не нужен скверик,

где флот военный обитает.

У чайки сели батарейки.

Линкор застыл в солёной луже.

Я в бескозырке на скамейке –

и никому вовек не нужен,

помимо боцмана и службы,

в которых смысла,
словно в чайке.

А я сижу,
такой ненужный

и молодой необычайно

Александр Москаленко

      * * *

В этом прямоугольном закате

Ты, наверно, забыл обо мне.

А на географической карте

Караваны идут по стене.

Эта карта старинной печати,

У верблюдов кривые горбы,

И в печали бумажной клетчатки —

Две-три надписи, пункты судьбы.

И кровавыми креслами Фалька

Освещается бледность простынь,

Только ласковость скользкого талька,

Невесомая хрупкость пластин.

Мы простились, а это фрагменты

Наших скорых случайных жилищ,

Диафильма недетского лента,

Где, смеясь, после жизни лежишь.

Что же ты умираешь вторично?

Я однажды уже прожила

Это таинство смерти публичной,

Эти предгробовые дела.

Надо так уходить монотонно,

Надо так планомерно стареть,

Чтоб из памяти магнитофона

Даже голос любимый стереть.

Ольга Постникова

*  *  *

Ты уходишь, как лето – светло и надолго.

В ноябре отшумели густые дожди.

Новый Год.

Осыпаются сухо иголки.

Пахнет хвоей.

Томительно пусто в груди.

Ты уходишь пронзительно и невесомо.

Отправление поезда перенесли.

Как всегда у влюблённых – отсутствие дома –

только музыка сфер да краюха Земли.

Ты уходишь...

А я остаюсь на перроне,

словно всеми забытый солдат на часах,

охраняя ревниво от рук посторонних

вниз летящее небо в закрытых глазах.

          СВОБОДА

                    Памяти В. Хлебникова

Кто сказал: "Рабы не мы?"
Подневольные фонемы
За решеткою тюрьмы -
Мы, рабы, как прежде немы.
Вырви парус из снастей.
Развяжи несчастным руки.
Пусть бегут из крепостей
Словом скованные звуки.
Дай свободу звуку "У"!
И в неведении счастливом
"У" умчится в синеву,
Отливая черносливом.
Отпусти на волю "И"!
В нежной хвое, пышных кронах
Пусть себе резвится "И"
Средь полей, полей зеленых.
Дай свободу звуку "И"!
Пусть звучит он, как зевота,
И златое "О" кати
В золоченые ворота.